Лесбиянки и не очень

И чего меня туда понесло – наверное выпито было, немерено. Мой семнадцатилетний организм, не отягощенный алкогольной практикой, выдержал ровно настолько, чтобы донести мое бессмысленное тело до 49 квартиры и бросить его на дверной звонок..
Тогда Звезда меня спросила: Вот, ты меня любишь, ты что - лесбиянка?
Я возмутилась до предела.
Ну и что что я ебу девок я вырасту все пройдет я тоже выйду замуж и не один раз может быть а может и один и рожу детей и я тоже хочу быть как ВЫ и я нормальнааааая. Примерно такое я несла певице,  сидя у нее в квартире и с отчаянием понимая, что ничего умного или хотя бы трезвого я сказать не могу, сексуально я ЕЁ  тоже не привлекаю, и интерес певицы ко мне тает не глазах. Тогда, отхлебнув еще из бутылки из горла и, с трудом сохраняя равновесие, я вывалилась обратно в подъезд, где и провела последующие годы своей жизни.

Подъезды менялись, менялись ЕЁ мужья и музыканты, менялся - не сильно - наш состав, но мы были неизменны. Мы были неизменны в том, что мы были. Нас было больше или меньше, мы были трезвее или пьянее, мы были из разных городов и все хотели быть звёздами, но, приближаясь к заветному объекту  подчинялись одному закону Вселенной.  Мы были частичкой однородной массы, составляющей шлейф Звезды - поклонники.

Не понимая и не осознавая того, что происходит, не разобравшись и не прочтя ни одной научной книги ни о какой сексуальности, не классифицируя себя ни на какие активные и безактивные подвиды, не будучи возглавлены и ведомы, в силу воспитания или природной особенности, мы собирались у дома Аллы Пугачевой и в перерывах между поклонением, ебались.

Мы ебали друг друга и ебали нас. Девушки ебали девушек, тетеньки постарше – девочек совсем юных. Юные и шустрые, пацанского вида девчушки таскали каких-то невест и одноклассниц, следом за ними тащились женихи и одноклассники и которые потом тоже ебали и тетенек и девушек помоложе. Мы ебали абсолютно всех новеньких приезжих, еще не отмытых, прям на стройке, где пили. Нас ебали абсолютно все, кто просто понравился, предложил выпить, пустил переночевать, подвез куда-нибудь, просто заплатил.

Работа

Вообще, место около «алкиного дома» было хлебное. Посольства, дипкорпуса. Хватало всем, кто научился там кормиться. Многие просто отдавались за деньги, за джинсы, за импортное пиво и сигареты. Кто-то предпочитал риск, игру.
Мы «работали» втроем – я, Мегафон и Борискова.  Девки молодые, красивые.   Мы могли вдоволь натрахаться между собой, развлекая какого-нибудь вожделеющего араба и, уморив его совсем (иногда и при помощи  клофеллина), прихватывали все, что видели ценного.  Не забывали  сделать фото хозяина дома с высунутым членом, и оставить ему на полочке, чтобы знал, что у нас, может быть, еще такие фоты есть, и в его случае лучше не ходить в милицию.
Наш творческий порыв, вдохновленный Божественным пением, переработанный любящими душами, мы выплескивали, разрабатывая планы, расписывая сценарии нашей «работы».
Всегда разные, в зависимости от обстоятельств, но сводились они к следующему:
Мы втроем заходим к клиенту, смотрим, что есть. Если совсем голяк, то интересуемся насчет денег, обычно просим хотя б полтинник, но чаще соглашаемся и на четвертак, что тоже неплохо. Если хата богатая и что-то есть, то две усиленно поят клиента,  третья ходит по квартире, восторгаясь произведениями искусства на стенах, если клиент не пьет, то тогда его трахают втроём, чтобы не продыхнул. В общем, в зависимости от клиента, иногда от их количества, решается - одна или две партнерши с ним, третья в тот момент пакует вещички в другой комнате и аккуратненько спускает их за окошечко. Поблагодарив и расплатившись, если в состоянии, если – нет, то мы сами, клиент нам дает, по крайней мере, первые полчаса чтобы собрать трофей и благополучно прыгнуть в такси.  Потом его взгляд не наткнется опустелую полку, где вроде бы, стоял магнитофон, да, совершенно верно, и фотоаппарата нет, только палароидная карточка с теми же двумя присосавшимися девицами.

Зная нравы нашего КГБ особо такими уликами не похвалишься. Чем и были хороши фирмачи – они, не смотря на своё абсолютное законопослушание, совершенно не хотели связываться с нашими правоохранительными органами, что нас всех «горьковских» абсолютно устраивало.

Русских кидать было опасно, они потом могли искать, чтоб наказать. В легкой форме, такое наказание могло быть предложено в виде того же минета. Опрокинутых таксистов к примеру, это устраивало, но, если что-то серьезное, то могли вломить, и сильно. Но, в общем, времена были благодушные и неголодные, так что настрелять пять рублей занимало полчаса, это на две бутылки сухого, примерно по рубь девяносто или по два пятнадцать, можно свадебное или какой-нибудь кисляк, типа рислинга на пару конфеток и яблоко.

Марчелла

Однажды после очередного принятия на грудь всего, что удалось найти и влить, а по видимому это было прилично, да разомлев на майской жаре, Марчелла опрокинулась на лавочку, с трудом удерживая внутри забродившие на солнце напитки. Проезжали мимо два мента. Видят – девушка красивая лежит, пьяная в дрибодан. Подобрали, довезли до какой-то хаты и решили ее отхарить. Она особо не хотела и пыталась брыкаться. Раз брыкнула – ничего,  два – ничего, а на третий - из нее как весь тот дрибодан-то хлестанет. А квартира была одного из ментов, и жена скоро с работы, и он, как бы, на службе в тот момент. Короче, разозлился мент, и очень сильно они Марчеллу попортили тогда. И били и ебали. Сильно били, а ебали так, что она потом с кровотеченьем в больнице отлеживалась. Заявлять она не стала, потому что боялась мести ментовской, и что не сможет она появляться не территории десятого отделения, то есть – там, где живет ОНА – Божественная, и там, куда нас каждый вечер неведомая сила выталкивала из дома.

Талёк

Тогда ОНА еще жила в Вешняках. Игорь был в армейской форме, пьяный и с гитарой. Он сидел на черной лесенке, и что-то бренчал, размазывая счастливые слезы. Никто еще не знал, как должны вести себя поклонники, из чего они созданы, и что делать, когда Звезда в джинсах и тапочках пролетела мимо по своим делам, а ты сидишь, замерев как истукан и втягиваешь в себя носом то, что осталось от чудесного явления, впитываешь кожей, слизываешь со стен, запоминаешь каждое движение ресниц, запечатлеваешь всю нелепую картину своего присутствия на лесенке у дверей Богини. Но именно в тот момент, раскисшему от неожиданного счастья, тебе – фанату  и кажется, что ты живешь. И будешь еще долго жить этим мимолетным свиданием, чудесным явлением, выискивая его каждый день, нося в себе в виде звуков, образов и каждое утро просыпаться в невероятной тоске, что, вот, прожит вчера еще один день, но ты так и не добился руки, сердца, признания Любимой. И опять ты бренчишь у нее под окном на гитаре, но ты еще не написал свою «Россию», малыш, и твой талант ещё не подставил тебя под пулю. И там – в семьдесят девятом, твоя Королева еще не разглядела тебя, еще не распознала, что ты тоже можешь, что ты тоже знаешь, что еще один великий русский певец начинал там – в Вешняках, на корточках в подъезде, сбежав в самоволку, размазывая счастье по лицу и запивая его портвейном.

Социом
Соседи из близлежащих домов отчаялись вызывать милицию, чтоб она хоть что-то с нами сделала – да и куда наши родители смотрят.
Кстати, родители были далеко не у всех.
Куда шли девочки, выходя из детских домов и интернатов? Девочки, оснащенные заботливым государством комнатой в коммуналке, но без всякого знания и умения, как жить и что делать – они даже не знали, как чай заваривать, думали, что он просто живет в чайнике. Такие девочки, не обремененные навязчивыми семейными традициями, выбирали своей любимой – ЕЁ, Первую Женщину, и шли на улицу Горького к дому Певицы. Служить Ей.
Туда же шли и ехали из всех городов и республик какие-то необычайные личности: умные и глупые, интересные и не очень, поэты и музыканты, были молодые и совсем молодые, были неожиданные старушки или они казались нам таковыми - их сорок в наши восемнадцать. Были из благополучных семей, но эти реже, бабы и педики, все сумасшедшие, но других же и нет. Все они были связаны невидимой чьей-то волей..
Чьей? Как? Почему?

Может быть, когда-нибудь, в какой-нибудь умной книжке я смогу найти ответ на вопрос:  что за сила? Что за магия? Что за магнетизм? Почему мы? Почему я? Почему двадцать два года спустя я вернулась на ЕЁ концерт и обнаружила, что я, как и тогда, не хочу жить без НЕЁ. Без ЕЁ концертов. Без ЕЁ присутствия в моей жизни. Что так же, как и двадцать два года назад, у меня только одна Любимая и другой не может быть.
Может, я ей задолжала где? Или она – нам?
Почему роль этой Женщины в моей жизни стала главной? Почему, начиная с первой нашей встречи, все, что случилось со мной потом – всё было опечатано её присутствием. Все мои мужья и любовницы возникли из нее. Все последующие события выходили из неё или в связи с ней. Можно проследить судьбу любого человека, появившегося в моей жизни впоследствии – все они пришли от нее. Моё замужество, иммиграция, друзья, любимые, диагнозы и я сама.
Что это за Женщина? Что за гений живет в ней?
И сколько нас таких? Впустивших в себя ЕЁ свет?
И сколько ИХ? И есть ли еще? Будут ли?

«Что имеем не храним, потерявши плачем».
Наташка

Ей было семнадцать лет, и она приговаривала эту пословицу с какой-то упертой мудростью, взывая к своей блядовитой любовнице оторваться, наконец, от терзания чужих грудей и обнаружить её – Наташку Илюшкину - рядом. Любящую и стонущую под полупьяным взглядом Надьки Гэпаш. Надька была бомжом откуда то из подмосковья, (бомжи бывают откуда-то). Появилась еще в Вешняках, влюбила в себя четырнадцатилетнюю красавицу Наташку, та так и повисла на ней. Однажды ночью Наташка пошла за водкой и её сбила машина.
Надька потом рыдала на ее похоронах, еще бы, и жить стало негде.
А мать хоронила Наташку в белом подвенечном платье.

Местные

Иногда к нам на предмет выпить или потрахаться подкатывали местные из соседних домов. Чирим-Бирим, Бушкова, Дельфиненок. Девченки из дымно-пьяных коммуналок, которые к двадцати годам уже были законченными алкоголиками, а к двадцати пяти зашившись и перешившись не один раз и, в конце концов, смирясь с цейрозом и поверив в увещевания близлежащих, что жизнь без водки – не жизнь, они доживали максимум до тридцати.
Они Пугачеву уважали, но фанатами не были. Первая наша стычка произошла, как водится, в очереди за вином. Потом были пару разборок, пару серьезных махаловок. Драться мы любили и не упускали случая выпендриться друг перед другом, пусть даже ценой разбитых носов.
Отсидевшая Чирим-Бирим обладала недюжинной силой, сильно косила глазами и была, безусловно, грозой местного женского населения. Пришлось убедить её в том, что нас хотя бы больше. И завалив её пьяную однажды, а заодно и пару девок из ее компании мы отмудохали их с удовольствием, вместе с синяками на их телах расставляя свою, бля, разметку территории.
В конце концов, мы почти подружились и убедили агрессивного представителя активной части населения женских зон, в простонародьи – кобла - Надьку Чирим-Бирим не трахать тех, кто не просит. И не беспокоить пьяными выкриками Звезду, когда она будет проходить от машины к дому.

Вообще, мы, не смотря на собственное несовершенство по отношению к нашей Богине – постоянные пьянки у нее под окном, звонки по телефону – просто послушать голос - и не ебет, если она там спит или страдает. Так вот, не смотря на все наше несовершенство, мы были самыми верными её охранниками. Еще особо избранные или самые пьяные из нас могли отважиться и заговорить с ней по якобы делу или просто так. Заговорить, прохрипев первые два аккорда, потому что от волнения все слиплось в горле, и ты так долго готовила эту речь, состоящую из одного вопроса, ты могла ее готовить год – и вот в этом случае тебе позволялось заговорить....
А уж чужих мы не подпускали. Тут уже мы вставали на защиту грудью и оттирали от неё всех, на наш взгляд нежелательных - новичков, случайных прохожих или кого - то, особо доставучих.

А Надька однажды не дошла до винного – сердце не выдержало.

Лиля Кишинёв

Эта приехала из Молдавии. Прожив в Москве не так долго, поехала на Потьму за «карман». Вышла через полтора года, и опять туда же – за разбой, на четыре. Потянула с собой нашего Мегафона. Откинулась, не успела оглянуться, как нажравшись в подъезде у какой-то бабы, стала наезжать на мужика той бабы, за что и была тем самым мужиком забита до смерти, в том же самом подъезде.

ПостСмертно: После первой ходки стала называть себя Лёней.

Верновы

Они были неоднояйцевыми близнецами, или как это еще называется - двойняшки. Обе из детского дома, но кажется, мать была жива, просто их у неё было слишком много, ну а двойняшки – это уж точно – не прокормить. Так и пошли Лизка с Надюхой по свету – сами по себе, да друг за дружку. Никаких особых заслуг за ними не было, или не замечалось. Может из-за того, что росту были небольшого, виду не особенного. Потом – все так, как и должно было быть. В этом случае, государство им выделило по койке в общаге, дававшую  право на работу на стройке. Девки жить хотели весело, на койки наплевали, проболтались на Горького тоже лет по пять. Лизка там же и родила, ребенка отобрали, и она умерла вскоре, но не от горя, конечно, а от алкоголя, а Надюха села и не один раз, а тут слух прошел, что и её уже нету.
Пугачеву любили страстно, но смущались очень и близко не подходили.

Школьница

Уж если говорить о самых незаметных членах шлейфа, то Школьница была такая неприметная, что бросалась в глаза своей неприметностью. Всё в ней было неприметно: волосы, бледно-неприметные, рост – обычно-неприметный, работа? Никто не знал, чем она занималась. Она неприметно стояла где-нибудь в сторонке, ловя объективом фотоаппарата примечательные моменты нашей жизни и жизни Звезды, и благодаря ей у нас есть задокументированные факты, что МЫ ТАМ БЫЛИ первыми!!!.
Она была влюблена в Наташку Бушкову, держала её за Богиню. Наташка ж, в свою очередь, любила какую-то Верку, которую никто в глаза не видел, но все видели, как неприметная тень Мариночки – Школьницы сжималась под тяжелым наташкиным взглядом. Как  забуревшая от многодневного запоя, разбуженная и вытащенная откуда то из кустов Бушкова,  не найдя таинственную Верку, обрушивала свой гнев на Школьницу. Так у них продолжалось много лет, пока Мариночка-Школьница не родила девчонку, не назвала её Ирой (почему не Аллой?), и не завязала с улицей Горького. А Наташка спилась.

Погоня

Куда бы ни направлялась Певица, что бы не происходило в её жизни, у нее не было спасенья от нас. От нашего недремлящего ока. От наших всезнающих ушей. Сколько бы номеров телефонов она не меняла, у нас обязательно находились знакомые на телефонной станции. Как бы она не ухищрялась в своих попытках замаскироваться и проехать по городу незамеченной, мы всегда знали, что это ОНА и куда она едет. А куда бы она не ехала, туда обязательно ехали мы. Мы сопровождали её до аэропортов и вокзалов, мы встречали ее из-за граничных поездок и таскались за ней по союзу. Мы появлялись неожиданно в зале суда во время слушанья ЕЁ развода, и торчали у ресторана, где ОНА праздновала свой день рожденья. Мы погружались в пять – восемь такси и гонялись по городу за ней, когда нам казалось, что это ей нравится. Мы отмечали её праздники и горевали ЕЁ горе. Мы ненавидели всех, кто был не за НЕЁ, мы прекращали всякие контакты с теми, кто не знал песен, и могли вломить пизды просто так, чтоб любили.

Мы знали имена учителей Кристины и некоторые из нас дружили с ЕЁ родителями. Если б у них был огород, это был бы самый вскопанный огород самыми преданными и многочисленными поклонниками Самой Большой Звезды, когда-либо сиявшей на лике земли и во вселенной.
Её звездная пыль забивала нам уши, глаза, и полости. Мы требовали её больше и больше, и она распадалась для нас еще мириадами кусочков, а мы глотали и глотали и следовали за ней, просовывались сквозь решетки, висли на заборах, возникали в окнах. И ничего ОНА не могла с нами поделать. И ни одна сила не смогла бы. Мы были в законе Вселенной.

Сплетни

Сейчас трудно представить, сколько сплетен вышло от нас и сколько тайн в нас погибло. Мы все были безмерно счастливы лицезреть нашу Звезду почти каждый день, и плели, придумывали всякие рассказки про то, как, якобы и дома у нее были, и чай с баранками, и любит, и звонит, и так далее. Свои не верили, а чужим дела не было, так что на эти басни мы сами же сквозь зубы цикали – типа: харе нести, но вреда от них не видели.

Зато как яростно мы кидались на защиту ЕЁ репутации, если кто-то из посторонних смел коснуться своим нелепым языком Священного Имени. Мы знали, что сплетня про Пугачеву, подавившуюся спермой в тбилисской гостинице, рассказывают, в основном, грузины.  И мы хохотали им всем в лицо и говорили, что ваши вонючие хуйки и мечтать не могут о том, чтобы наша Великая Звезда даже могла опустить свой взгляд так низко, чтобы даже наткнуться на вашу презренную вонючую грузинскую макушку, а не то, что на хуй. И срала она на вас, и вместе с ней мы все, и еще полчеловечества.

Историю про разбитый утюг об голову мужа, кажется, запустила сама Звезда и она была с удовольствием подхвачена многими домохозяйками, в которых пробудился вдруг феминистский дух и, по примеру Великой Женщины, они стали поколачивать своих мужиков, греясь в лучах запойной славы, что вот, мол, и моя не хуже. Над этой мы криво ухмылялись – типа знай, мол, наших.

Самые большие волнения в народе вызывали ЕЁ мужья – как же, полная путаница.
Пока там на Камчатке разобрались, что дочка у нее от Микласа – литовского клоуна, как тут уже несется по Москве – нет вроде режиссер какой-то. Грузины слились с армянами и во всю голосуют то ли за Орбеляна, то ли за Гараняна.
Потом серия каких то директоров - Болдин был самый видный. И вдруг – Раймонд Паулс – надо же! Бедный наш народ, привыкший жить, как позволяли жилищные условия и страшась, в основном, алиментов, вообще не мог понять, куда же бечь. Ведь Звезда, а что творит.

Мы же, конечно, знали, что никакого Паулса не было. Был непонятный Стефанович, это, кого мы застали, был полуфиктивный брак с Болдиным, чтобы выезжать удобней, да и вообще. Был бурный роман с Кузей, подаривший миру красивых песен, был еще кто-то. Но какая разница? Кто они все? Какая разница, от кого эта Женщина рожает детей, кто вдохновляет её и кто носит за ней сумки? Где они – её мужчины? Мужчины, вписанные в историю как being a husband, где они все сейчас? Отработаны, и забыты. Надо признаться, что говорить о её мужьях с посторонними мы никогда не любили. То ли внутри восставали против ЕЁ гетеросексуальности, то ли соблюдали какой-то кодекс чести – не знаю, но тема ЕЁ мужиков не была у нас популярна. И мы злобно шипели каждый раз, когда слышали намозолившие уши вопросы – типа: кто её сейчас?

Секс

Никому из нас добраться до Пугачевой не было никакой возможности, выглядела она абсолютно натуральной. Тысячи раз я отвечала вопрошающим, что – нет не хочу её, что она для меня кумир. Божество. И сколько раз, зажавшись наедине с фотокарточкой Любимой, я тоскливо сдрачивала в тишину.
Дурным ли тоном считалось хотеть её или же кощунством, но, не смотря на многочисленные фантазии каждой, вслух все твердили - Богиня! Не Сметь! И, следя за нравственностью других, представляли ЕЁ на месте той, которую сейчас лизали. Что делать.

Богиня имела аппетитное тело, все в ней казалось самым красивым и сексуальным, любая вещь, похожая на что-либо из ЕЁ атрибутики, становился предметом фетиша, и половина из нас носила длинные рыжие кудрявые прически. И у кого она длинней и кудрявей, тем королевистей и похожее не оригинал ты считалась. Была легкая зависть, стремление из совершенно разных лиц, носов, мастей и телосложений, при помощи косметики и других подручных средств сотворить из себя только одно – Аллу. Казалось, что именно этими внешними признаками мы и надеваем на себя её шарм, вживаемся в ЕЁ магию. И любой элемент приближает нас самих к идеалу, и даёт возможность быть такими же волшебными, необыкновенными и сексуальными.

Быть похожим максимально на Пугачеву. Зачем? – Не спрашивайте. Все имело значение для нас, как не имело ни для кого больше.

Мы ебали её мужиков. Не совсем тех, которых ебала она, но всех тех, кого вокруг нее видели. Я думаю, что на счету каждой из нас есть кто-то из ее музыкантов, водителей, администраторов и так далее, с которыми мы с удовольствием расплачивались таким образом за проход на концерт, плакат, билет, просто потому что они имели к ней отношение. Особой популярностью мы, кажется, не пользовались. Потому как, они, наверняка, раньше нас разобрались, что мы лесбиянки, а лесбиянок мужики не очень любят.
Лесбиянки же просто очень ебливые твари, и пока они до конца не определились и не задолбили себе мозги тем, что они лесбиянки, они в принципе трахаются абсолютно со всеми и просто это дело любят.

Секс

Сколько бы раз не проигрывала ты в своем похотливом теле движения, которыми ты обнимешь ЕЁ, дотронешься до Божественного Лона, пропоёшь Мелодию Нескончаемой Любви и пронзишь свою мечту долгим сладким поцелуем,
Сколько бы раз не проговаривала ты свою речь перед зеркалом, пламенную и действенную, полную страстного признания и достойную ушей твоей Великой Возлюбленной. Как бы ты не была хороша и искусна, в моменты вашего уединения, представленные твоим воображением, все проходит абсолютно не так, когда это случается.

Когда это случается, ты дрожишь и трясешься, а руки твои путаются в собственных джинсах и ты только стараешься, чтобы твои потные ладони не липли к ЕЁ животу, поспешно тычешься губами в мягкую грудь и от страха, не расстегнув на ней даже лифчик, непослушными пальцами попадаешь хоть куда-нибудь, лишь бы выполнить миссию, лишь бы не опозориться перед твоей Единственной. Ты настолько боишься за себя, что понимаешь, окажись ты так близко к НЕЙ в действительности, у тебя скорей всего ничего не получится.

И ты пока отрабатываешь своё мастерство на других женщинах, которых приводит тебе ОНА, пыхтишь и стараешься на девочках, забытых завтра, вытягиваешь из них девственность и запихиваешь её поспешно в себя, чтобы аромат непорочности тоже присутствовал, вдруг это то, что Богине нужно. Ты не уверена, поэтому - на всякий случай, ты трешься об зудящие члены мужчин и юношей – вдохновляешь свою чувственность.
Ты отшлифовываешь своё искусство любить, на той, которая считается твоей любимой. Только считается, потому что никто не может быть любимей Самой Любимой.